Барышников вчера, сегодня, всегда Михаилу Барышникову исполнилось двадцать шесть лет, когда он сбежал во время зарубежных гастролей группы звёзд русского балета Это случилось оерам в Канаде, но могло произойти в любой другой точке земного шара, - лишь бы там была балетная сцена Он вырвался в одиночество, притом что и на родине был одинок А покинув Россию, искренне горевал, надо полагать, только из-за разлуки с большим белым пуделем по кличке Фома Ко дню побега танцовщик совершал истинные подвиги в обширном репертуаре русской балетной классики Чего никак нельзя было бы сказать о репертуаре современных хореографов Всерьёз состоялась там разве что роль прародителя нашего Адама из балета Натальи Касаткиной и ВладимираВасилёва «Сотворение мира» на музыку Андрея Петрова (1971), а особенно - сольный концертный номер «Вестрис» в постановке Леонида Якобсона на музыку Геннадия Банщикова (1969) В роли Адама юмор актёра порой затмевал блёстки виртуозного танца Юность исполнителя совпала с юностью героя, которая ведь была и юностью всего рода человеческого; Адам трогал ребячливостью повадки и наивным любопытством, с каким впервые открывал для себя первозданный мир вокруг При свежих находках балетмейстеров, их танцевальной партитуре всё же недоставало полётности: Барышников мог бы взметнуть и повыше Зато «Вестрис», хореографическая миниатюра, отмеченная гением Якобсона, затронула неведомые раньше струны в душе юного Барышникова Его Огюст Вестрис, надменный и хвастливый король балетной сцены на грани XVIII - XIX столетий, словно бы допрашивал себя самого - похоже, танцевал исповедь собственной артистической души Жеманную «выступку» его менуэтов и паванн вдруг прерывал всплеск страсти, руша каноны и предвещая новизну То было уже не сотворение давно сотворенного, а предчувствие неведомого, того, что ещё только предстояло открыть Так, во всяком случае, выходило для Барышникова на расстилавшемся перед ним пути И когда танцовщик на этот путь вступил, - то, что осталось позади, все это, как говорится, было «до Адама» Да, Барышников дорого заплатил за право быть самим собой Риск был чудовищно велик Но запретители просчитались Танцовщик не дал распоряжаться своей судьбой, как прародитель Адам Отныне он сам выбирал нехоженные пути, как делал это его прямой балетный предок Вестрис Недаром к «Вестрису» тянутся нити разных концертных номеров из зарубежного репертуара Барышникова Юной звездой мировой сцены он стал на излёте прежней своей темы романтика, едва ли не до дна её исчерпав Кажется, я сказала о юной звезде? Верно ли это? Двадцать шесть лет - не такая уж юность для танцовщика Скорей, середина «рокового земного пути» Можно оправдаться тем, что наш герой походил тогдана подростка, - так светел был ликом, так по-детски дурачился со своим пуделем Фомой Трудно было уловить тут напряжение воли и нараставшую, совсем по-взрослому, тоску Говоря высоким слогом, Михаил Барышников в свой потайной мир никого не пускал Развечто ненароком Я заглянула туда дважды Вот первый раз Солнечный март в посёлке Комарове, на Карельском перешейке Ещё зимой ветер нагромоздил между береговым пляжем и Финским заливом ледяные торосы высотой с двухэтажный дом Небольшая компания перебралась через этот заслон и разбрелась по крепкому льду Миша сел на лёд, вытянул ноги В синей куртке и красном вязаном колпаке он смахивал на гнома из сказки Я спросила: - Что у гномика болит? Он ответил серьёзно и строго: - Душа у гномика болит А вот - второй раз У Миши появилась машина Он ею гордился Захотел перевезти нас из Комарова в город и сам погрузил чемоданы В машине я села рядом с ним Само собой, говорили на балетные темы Не помню, как возникла одна из них, тогда запретная и больная, - о тех, кто бежал из отечественного рая - Могу их понять, - призналась я - И, значит, не осуждаю Миша сосредоточенно смотрел на дорогу и молчал Только машина вдруг подпрыгнула: словно конь почуял свободу И дома у нас, за столом, откинувшись на спинку дивана, он был тих, сосредоточен и избегал касаться того, о чём думал неотступно, о чём говорили без утайки его глаза Но сначала предстоял вечер Барышникова на Мариинской сцене Для него молодые балетмейстеры Георгий Алексидзе и Май Мурдмаа сочинили свои сценические версии балетов на музыку Моцарта, Равеля и Прокофьева То был праздник хореографии в духе преданий Серебряного века Перед молодым танцовщиком вроде бы открывались завидные перспективы Но все знали: каков бы ни был успех, концерт пройдёт ещё раз, другой и больше не повторится Репертуар театра опирался на спектакли другого плана, - да ведь и было, по правде сказать, что тиражировать и на что опереться! Потом прошёл последний у нас волшебный спектакль Барышникова - «Жизель» Он занял в истории место рядом с последней петербургской «Жизелью» Вацлава Нижинского После той и другой наглухо закрылись для обоих подступы к Мариинской сцене, этой alma mater двух великих изгнанников У нас всё продолжало катиться по заведённым тогда порядкам: чем искренней восхищался гением танцовщика цивилизованный мир, тем ожесточённей предавали его анафеме и исключали из списков Любопытно заглянуть хотя быв энциклопедию «Балет» (год издания 1981-й) В справках о спектаклях, где Барышников был первым исполнителем, названы другие имена Всё повторялось, как скверный фарс Если бы в ту пору любителя балета разбудили ночью и спросили, кого он должен забыть, ответ мог быть такой: - Михаила Барышникова Теперь он сам не может и не хочет преступить запреты, им себе предписанные, нарушить их магический круг Должно быть, он прав Ведь те, кто ему поклонялся, помнят и любят улыбчатого мальчика, беззаботно расточавшего свой светлый дар Теперь он всесторонне, сказочно богат - творчески, духовно, всяко ещё - и придирчиво отбирает в сокровищницу своего исполнительского искусства то, что даёт новые оттенки радужной палитре Воистину «талант его не стёрся», - напротив, всё так же, всё больше неиссякаем Скажем, встреча с Баланчиным была встречей соотечественников, хотя и разных поколений Михаил Барышников отчётливо понимал: вступив в труппу Баланчина, он подчинял себя мощному таланту творца «Аполлона», «Блудного сына» и «Темы с вариациями» - полюсов драматизма и виртуозности в искусстве великого хореографа Что же ожидало Барышникова «после Адама» - там, на Западе? О том свидетельствуют страницы настоящего альбома Сегодня, здесь, у нас, в России мы вглядываемся в преображения танцующего Барышникова как в координаты его звёздного полёта Думаем о нём нынешнем, гадаем о нём завтрашнем, а в душе живут впечатления прошлых дней: они всегда с тобой Те, кто будут бережно перелистывать страницы альбома, наверняка задержатся на одной: Наталья Макарова и Михаил Барышников танцуют Шопена в темпах «опрометчивой мазурки» (Гоголь), - их неспешно длящийся дуэт тонко развернул Джером Роббинс Это танец-прощание, танец разлуки и в то же время - взлёт славной петербургской школы, с вагановским произношением и огранкой движений в их стойкой и всё ещё непревзойдённой поэтической красоте Вера Красовская Суперобложка альбома представляет собой плакат Михаила Барышникова.  Эта маленькаяИздательство: ЗАО `Московский чай` Суперобложка, 320 стр Тираж: 1000 экз Формат: 84x104/32 (~220x240 мм).